Posted on

Адъютант его превосходительства. Седьмой круг ада (комплект из 2 книг) Игорь Болгарин, Георгий Север

, Author

У нас вы можете скачать книгу Адъютант его превосходительства. Седьмой круг ада (комплект из 2 книг) Игорь Болгарин, Георгий Север в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Главной же силой, силой, способной предопределить историческую закономерность победы в этой войне, была Идея. Своя — у белого движения и своя — у красного. Это они, несовместимые, как полюса магнита, Идеи, сошлись на бескрайнем поле брани, увлекая за собой миллионы людей, чтобы уничтожить одну и возвеличить другую. В ту памятную ночь, когда советоваться Кольцову, кроме своей совести, было не с кем, он размышлял: А совесть заставляла возражать самому себе: Знать бы, как разворачиваются события на фронте, ему было бы легче.

Однако ни в тюремный госпиталь, ни тем более сюда, в подземелье, вести извне не пробивались — ни хорошие, ни плохие. Брошенный в каменный мешок, он был наглухо отрезан от остального мира — еще живой, но навсегда для этого мира потерянный. Надо отдать должное и Щукину: Он вообще вел себя на удивление корректно: Казалось, полковник, потеряв интерес к разведывательной работе Кольцова, видел теперь в нем лишь идейного противника и хотел доказать во что бы то ни стало, что будущее принадлежит их России, белой.

Что ж, от разговоров Кольцов не уклонялся, он вполне мог их себе позволить. Дебаты на общеполитические темы хоть как-то скрашивали одиночество, да и мозг, надолго лишенный активной работы, сохранял остроту мышления.

Начальник контрразведки, проявляя, воистину паучье терпение, вел с ним какую-то игру, и надо было в этом разобраться, чтобы потом, когда полковник раскроет наконец свои карты, не запутаться в искусно сплетенной паутине. Нет, корректность Щукина не могла обмануть Кольцова.

Уже хотя бы потому, что из всех солдат, офицеров и генералов белой армии, которых можно было бы назвать просто врагами, этот сухощавый, с пронзительными глазами и аккуратной бородкой клинышком человек был ему врагом втройне. Помимо принадлежности к разным лагерям, помимо естественной ненависти между контрразведчиком и чекистом, стояло меж ними и нечто сугубо личное — любовь единственной дочери белого полковника к разведчику-большевику.

И в то же время Павел испытывал нечто похожее на чувство сострадания к этому преданному и любящему отцу, сильному и умному человеку, желающему выполнить родительский долг несмотря ни на что.

Его одутловатое, сивоусое лицо было озадачено. Сколько лет при арестантах, а такое, чтоб смертники ни с того ни с сего лыбились… Если, конечно, при своем уме. Ну а если кто спятил, тогда другое дело: И головой об стенку колотятся.

Этого надзирателя Кольцов выделил из других давно. В отличие от сотоварищей, поглядывающих на него как на неодушевленный, порученный им на сохранение предмет, в выцветших глазах сивоусого Кольцов замечал иногда какое-то движение мысли и недоумение. Казалось, надзиратель все время хотел спросить его о чем-то и не решался. А теперь вот заговорил….

Я вообще, как ты, наверное, заметил, человек спокойный. Потому как душе живой-здоровой в близкую погибель поверить трудно.

Допрежь с мыслью этой свыкнуться надо. Зато потом… Тут недавно в камере твоей один бандит обитал. Мужчина — не в пример тебе: Аспид этот сам-один автомобиль с большущими казенными суммами остановил, офицера и двух солдат охраны прихлопнул, а шофера только оглушил. Тот его и опознал потом. Да я не об том, ты дальше слушай.

Схватить его, положим, схватили, а сумм казенных нет. Другие, говорит, мазурики меня пограбили. Сколько ни бились — нету! Сами их благородие штабс-капитан Гордеев на всех допросах фиаску потерпели. А уж они… Бандит этот, дожидаючись его благородия, загодя выть начинал. А потом такое избавление себе от страшных мук придумал: Ну и — со святыми упокой. А ежели они, сам знаешь, человеком заинтересуются, тому долго не жить.

Главной же силой, силой, способной предопределить историческую закономерность победы в этой войне, была Идея. Своя — у белого движения и своя — у красного. Это они, несовместимые, как полюса магнита, Идеи, сошлись на бескрайнем поле брани, увлекая за собой миллионы людей, чтобы уничтожить одну и возвеличить другую.

В ту памятную ночь, когда советоваться Кольцову, кроме своей совести, было не с кем, он размышлял: А совесть заставляла возражать самому себе: Знать бы, как разворачиваются события на фронте, ему было бы легче. Однако ни в тюремный госпиталь, ни тем более сюда, в подземелье, вести извне не пробивались — ни хорошие, ни плохие.

Брошенный в каменный мешок, он был наглухо отрезан от остального мира — еще живой, но навсегда для этого мира потерянный. Когда Кольцова перевели из тюремного госпиталя в тюрьму контрразведки, он готов был и к допросам, и к пыткам.

Он и теперь не исключал такую возможность. Другое дело, что, зная, что Щукин сильный и умный противник, допускал: Во время первого своего визита начальник контрразведки сухо и безжизненно, как человек, сам не верящий в смысл произносимых им слов, предложил Кольцову облегчить свою участь полным раскаянием и готовностью сотрудничать с контрразведкой.

Эта попытка перевербовки была столь нелепа, что Кольцов в ответ лишь рассмеялся. Надо отдать должное и Щукину: Он вообще вел себя на удивление корректно: Казалось, полковник, потеряв интерес к разведывательной работе Кольцова, видел теперь в нем лишь идейного противника и хотел доказать во что бы то ни стало, что будущее принадлежит их России, белой.

Что ж, от разговоров Кольцов не уклонялся, он вполне мог их себе позволить. Дебаты на общеполитические темы хоть как-то скрашивали одиночество, да и мозг, надолго лишенный активной работы, сохранял остроту мышления. Начальник контрразведки, проявляя, воистину паучье терпение, вел с ним какую-то игру, и надо было в этом разобраться, чтобы потом, когда полковник раскроет наконец свои карты, не запутаться в искусно сплетенной паутине.

Нет, корректность Щукина не могла обмануть Кольцова.